Осип МандельштамЗолотистого меда струя из бутылки текла Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела: "Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла, Мы совсем не скучаем",– и через плечо поглядела.
Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни Сторожа и собаки,– идешь, никого не заметишь. Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни, Далеко в шалаше голоса – не поймешь, не ответишь.
После чаю мы вышли в огромный коричневый сад, Как ресницы – на окнах опущены темные шторы. Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград, Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.
Я сказал:"Виноград, как старинная битва, живет, Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке, В каменистой Тавриде наука Эллады, – и вот Золотых десятин благородные, ржавые грядки".
Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина. Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала. Помнишь: в греческом доме: любимая всеми жена,– Не Елена – другая,– как долго она вышивала?
Золотое руно, где же ты, золотое руно? Всю дорогу шумели морские тяжелые волны, И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно, Одиссей возвратился, пространством и временем полный. Старый крым
Холодная весна. Голодный Старый Крым, Как был при Врангеле – такой же виноватый. Овчарки на дворе,– на рубищах заплаты, Такой же серенький, кусающийся дым.
Все так же хороша рассеянная даль – Деревья, почками набухшие на малость, Стоят, как пришлые, и возбуждает жалость Апрельской глупостью украшенный миндаль.
Природа своего не узнает лица, А тени страшные – Украины, Кубани… На войлочной земле голодные крестьяне Калитку стерегут, не трогая кольца. Май 1933
|
